Почему «Черный квадрат» Малевича считают шедевром, а не шуткой

Реплику «Я тоже так могу» смотрители Третьяковской галереи слышат, кажется, чаще любой другой. Звучит она всегда у одной и той же картины. Небольшой холст, темная фигура на светлом поле, очередь желающих сфотографироваться. Взрослые обычно одергивают детей, и напрасно: возражение по делу. Чтобы ответить на него честно, придется вытащить на свет весь ранний двадцатый век, промерзшую петроградскую выставку, ссору двух гениев за перегородкой, парижский анекдот тридцатилетней выдержки и даже один банковский крах из девяностых. История длинная, зато в конце станет понятнее, почему за этот холст музеи держатся крепче, чем за многие парадные шедевры.

Как один вечер поссорил художественный Петроград

Начнем с места и времени. Декабрь 1915 года, второй год мировой войны, Петроград живет сводками с фронта и очередями, и посреди всего этого в доме Адамини на Марсовом поле готовится выставка живописи. Устраивает ее Надежда Добычина, женщина деловая и рисковая, ее художественное бюро бралось за то, от чего отказывались респектабельные залы. Название выставки публику озадачивало еще на афише. «0,10», ноль-десять. Расшифровка была известна узкому кругу: участники объявили, что прошли через «ноль форм», а самих участников предполагалось десять. Жизнь, как водится, поправила арифметику, к открытию художников набралось больше, но менять вывески никто не стал.

За кулисами шла своя драма. Владимир Татлин, который показывал контррельефы, объемные конструкции из железа и дерева, не хотел висеть в одних стенах с живописью Малевича и не скрывал этого. Поругались крепко, экспозиции пришлось разводить по разным комнатам, и каждый из двоих повесил у входа собственный манифест. Обстановку подогревало и то, что Малевич до последнего никому не показывал новые вещи. Писал их в спешке, о самой важной вспоминали потом, что она была закончена едва ли не накануне открытия, поверх другой, не успевшей высохнуть композиции. Спешка потом отзовется, к ней мы еще вернемся.

Замысел при этом был не новым даже для самого автора. Двумя годами раньше, зимой 1913-го, в петербургском «Луна-парке» игрался футуристический спектакль «Победа над Солнцем». Декорации и костюмы там делал Малевич, заумный текст сочинил Алексей Крученых, музыку написал Михаил Матюшин. По сюжету солнце ловили и хоронили в бетонном доме, старый мир оставался без света. На эскизе занавеса к этой опере и появился впервые квадрат, наполовину залитый черным. Листок как листок, никто его тогда не заметил.

А теперь заметили все. Девятнадцатого декабря публика поднялась по лестнице, заплатила за билеты и увидела комнату, в которой висело тридцать девять работ без всякого предметного содержания, с названиями, которые ничего не проясняли. Одна из них располагалась не как все. Под потолком, наискось через угол, ровно там, где в любом русском доме помещали икону. Красный угол считывался без пояснений, и оскорбленных оказалось больше, чем восхищенных. При входе продавалась брошюра, в ней Малевич объявлял о рождении супрематизма (от латинского supremus, «наивысший») и обещал живописи будущее без подражания предметам. Газетам этого хватило на месяцы.

Зачем художнику понадобилась пустота

Проще всего было бы отмахнуться, мол, эпатаж и расчет на скандал. Мешает одно обстоятельство. По воспоминаниям близких, после окончания работы Малевич долго не мог ни спать, ни есть, собственное открытие его напугало. В статьях он называл черную плоскость нулем форм, а в письме близкому человеку даже царственным младенцем. Человек, который просто дурачит публику, так себя не ведет.

Мысль за громкими словами стояла вполне трезвая. Европейская картина веками соревновалась с натурой, и чем убедительнее выходили лица, бархат и виноград, тем дороже ценили мастера. К 1915 году в это соревнование вмешалась фотография, быстрая, дешевая, безжалостная к живописцам средней руки. Портретные ателье работали в каждом городе. Малевич предложил живописи уйти туда, куда камера дотянуться не может. Пусть цвет и форма действуют на человека напрямую, без пересказа видимого, примерно как музыка, от которой никто не требует сходства с предметами.

Квадрат в этой программе занял место первого слова. Почему именно он? Часто это объясняют так: в природе квадрата не существует. Линия горизонта круглится, деревья и камни несимметричны, даже стены жилья, если приглядеться, кривоваты. Ровная четырехугольная фигура рождается только в человеческой голове, и с нее удобно начинать искусство, которое ничему не подражает. Черный цвет в паре с белым полем работал похоже, он не намекал ни на ночь, ни на траур, просто выключал остальные цвета и оставлял зрителя наедине с формой.

Вблизи, между прочим, картина мало похожа на чертеж. Стороны у фигуры гуляют, ни одна не параллельна другой, в черноте заметны движения кисти, плотные и прозрачные места. Линейкой Малевич не пользовался, живая поверхность интересовала его заметно больше геометрической точности. Продолжение у квадрата появилось быстро, следом были написаны «Черный круг», «Черный крест», «Красный квадрат», а в 1918 году «Белое на белом», где фигура почти сливается с фоном и вся система доходит до собственного предела.

Про красный угол стоит сказать отдельно, без него замысел читается вполовину. В крестьянском и купеческом доме угол напротив входа держали для икон, туда крестились с порога, там сажали дорогих гостей. Зритель 1915 года впитывал эту грамматику пространства с детства, и перенос ее в выставочный зал бил точнее любого манифеста. Малевич вешал в святое место собственное искусство и тем самым предлагал городу новый предмет веры. Согласиться с таким могли немногие, зато равнодушных не осталось совсем.

Дома этот сюжет удобно обкатать в разговоре с ребенком. Поинтересуйтесь, что ему видится в черном поле, и удержитесь от поправок. Окно в темноту, выключенный экран, дырку, просто краску. Годится любой ответ, потому что картина без сюжета отдает право на смысл самому смотрящему. Она в этом отношении устроена скорее как зеркало, чем как рассказ.

Спор, который начался с газетной колонки

Громче всех против выступил Александр Бенуа. Тут важно понимать, кем он был. Защитник нового искусства, идеолог «Мира искусства», человек с огромным вкусом и авторитетом. И вот этот человек напечатал о квадрате колонку, полную ярости, где увидел в красном углу кощунство, проповедь пустоты и конец культуры. Публике после такого сомневаться было не в чем. Малевич, впрочем, смолчать не сумел и ответил критику дерзким письмом, смысл которого сводился к простой вещи: своим «голым» квадратом художник гордится, потому что в нем не узнать ни одного мастера прошлого, а упреки в пустоте готов считать похвалой новизне. Оба были умны, друг друга не услышали, и их переписка читается сегодня как пролог ко всем последующим спорам о современном искусстве. Досталось квадрату и от людей попроще. Сатирики изощрялись в остротах, в редакции шли возмущенные письма, а слово «квадрат» надолго стало в фельетонах удобной мишенью.

Была у скептиков и более серьезная козырная карта. Черные картины уже случались. В 1882 году в Париже литератор Поль Бийо принес на выставку юмористов сплошь закрашенное черным полотно с глумливой подписью про ночную драку в подвале, позже Альфонс Алле собрал целый альбом таких одноцветных листов с шуточными названиями. Париж посмеялся и забыл, теории за картинками не стояло никакой. Самое неожиданное в этой линии выяснилось только в 2015 году. Сотрудники Третьяковской галереи, изучая первый квадрат, разглядели на белом поле полустертую карандашную надпись, и прочитанное почти дословно совпало с названием той картины Бийо. По распространенной трактовке след оставил сам Малевич, для потомков. Выходит, о парижской шутке он знал и сознательно строил на месте анекдота философию. Французы посмеялись и разошлись, Малевич вывел из черной плоскости школу, манифесты, учеников и программу переустройства всего видимого, от посуды до городов.

Теперь про «я тоже так могу». Начертить квадрат способен действительно любой, тут и спорить не о чем. Только ценят в этой картине не начертание. Сделать такой жест первым, в 1915 году, против всей традиции, обосновать его, выдержать травлю и дожить до того, что жест стал языком, сумел один человек из всех живших. Искусство двадцатого века вообще научилось ценить поступок наравне с ремеслом, и счет этот открыл квадрат. Про ремесло тоже не все просто. Реставраторы описывают поверхность холста как многослойный организм со своим характером и по мертвой ровной черноте моментально вычисляют подделки. Повторить силуэт легко. Повторить живопись почти невозможно.

Сколько квадратов написал Малевич на самом деле

Вопрос не риторический, ответ мало кто знает. Четыре. Первый, тот самый, с выставки, теперь живет в Третьяковской галерее, сторона у него чуть меньше восьмидесяти сантиметров. Возраст дается ему тяжелее, чем остальным. Черное поле изрезано кракелюром, в трещинах проглядывает нижний цвет. Вот чем обернулась та спешка. В 2015 году рентген показал под квадратом две более ранние композиции, одну кубофутуристическую, другую почти супрематическую. Художник перед вернисажем взял начатый холст. Исследование, кстати сказать, само тянуло на детектив, физики и реставраторы месяцами просвечивали холст в разных диапазонах и сводили снимки, а объявление результатов попало в мировые новости, редкий случай для реставрационной науки.

Второй квадрат, самый крупный, за метр в стороне, писался около 1923 года вместе с ближайшими учениками. Готовили его к советскому павильону Венецианской биеннале, в единой связке с черным кругом и черным крестом, триптихом. До Италии вещи не добрались, вмешались интриги устроителей. Малевич переживал этот срыв болезненно, по переписке видно, как сильно он ждал европейского признания, тем более что за границей супрематизмом интересовались живее, чем дома. Триптих в итоге целиком осел в Русском музее. Третью версию в 1929 году заказала сама Третьяковская галерея, готовившая персональную выставку мастера. Оригинал к тому времени порядком растрескался, рядом хотели повесить черную плоскость без сетки морщин, и Малевич написал квадрат заново.

С четвертым вышла история почти авантюрная. Маленький, около полуметра, датируемый началом 1930-х, он исчез из виду на шесть десятилетий и вынырнул в 1993 году в Самаре, где владельцы принесли его в офис Инкомбанка, оформив залогом по кредиту. Дальше банк лопнул, картина увязла в тяжбах между кредиторами, и развязка наступила только в 2002 году, когда Владимир Потанин заплатил около миллиона долларов и передал холст Эрмитажу. Сравнивать все четыре между собой отдельное удовольствие, краски разные, фактура разная, черный у раннего глубокий и неровный, у поздних суше и глуше. Кто увидит подряд московскую и петербургскую версии, тот с представлением об одинаковых копиях расстанется быстро.

Следы квадрата спустя век

Витебск, 1920 год. По городу ходят трамваи, расписанные геометрией, на афишных тумбах супрематические плакаты, у молодых художников на рукавах нашиты черные квадратики. Все это повседневность УНОВИСа, объединения утвердителей нового искусства, собравшегося вокруг Малевича в местной художественной школе. Школу основал Марк Шагал, и цепочка получилась ироничная. Шагал позвал преподавать Эль Лисицкого, Лисицкий осенью 1919 года привез в Витебск Малевича, а через полгода ученики почти поголовно ушли от летающих влюбленных к строгой геометрии, и основателю пришлось уехать из собственного училища. Провинциальный город на несколько лет сделался мировой лабораторией беспредметного искусства.

Дальше идеи расходились уже сами. Лисицкий уводил супрематизм в архитектурные фантазии и книжный дизайн. Ученики расписывали геометрией фарфор бывшего императорского завода, эти чашки сегодня стоят в музейных витринах разных стран. Сам Малевич в двадцатые годы возился с архитектонами, гипсовыми моделями зданий будущего. Александр Родченко в 1921 году довел мысль до упора, выставив три холста, залитых ровным красным, желтым и синим, и объявив, что станковая картина на этом закончилась. После Второй мировой к одноцветной живописи пришли и на Западе. Ив Клейн придумал собственный оттенок синего и закрепил за собой его формулу, Роберт Раушенберг выставлял белые полотна, Эд Рейнхардт годами писал едва различимые оттенки черного. Все это, вольно или невольно, продолжало разговор из петроградского угла. Наследство при этом растворилось и в быту. Строгие обложки, афиши на чистом поле, экраны с их сеткой прямоугольников выросли, среди прочего, из витебских упражнений, о чем пользующиеся ими люди обычно не догадываются.

Сам Малевич под конец двадцатых удивил всех еще раз, вернувшись к фигуративной живописи. Писал крестьян с пустыми овалами вместо лиц, потом портреты в манере старых мастеров, а подписывался теперь без букв, крошечным черным квадратом в углу холста. Знак вытеснил имя. Умер художник в 1935 году в Ленинграде, хоронили его в гробу, расписанном по его же супрематическим эскизам, над могилой под Москвой ученики поставили белый куб с квадратом. Картина после этого зажила сама по себе, долгие годы в запасниках, потом монографии на Западе, триумфальное возвращение в залы, тиражи на футболках и обложках, мемы. Столетие картины музеи отметили в 2015 году выставками и той самой громкой находкой под красочным слоем, лучшего подарка юбиляру не придумали бы и нарочно. Постойте пять минут в третьяковском зале и послушайте, о чем говорят у холста незнакомые люди. Про деньги, про смысл, про то, считать ли увиденное искусством вообще. Слово в слово разговоры зимы 1915 года.

Когда картина учит говорить

Есть у квадрата и совсем прикладная польза, языковая. Попробуйте обсудить его, не пользуясь словами вроде замысла, плоскости, подражания или манифеста. Не получится, лексика подтянется сама. У нас в школе разговоры об искусстве встроены в занятия ровно поэтому, на них дети описывают, сомневаются, ищут по-русски слова для вещей, которые с ходу не назовешь. Учим детей от четырех до семнадцати лет, программу подгоняем под конкретного ребенка, одному нужны первые фразы, другому жаркий спор об авангарде. Понять, ложится ли такой подход на вашу семью, можно на двух бесплатных уроках. На первом методист поговорит с родителями и с ребенком, оценит уровень и подберет группу по силам. Второй пройдет в мини-группе с преподавателем, ребенок посидит на настоящем занятии и сам скажет, интересно ли ему. Расскажите, чем увлечен ваш ребенок, попробуем сделать из этого тему для разговора по-русски.

<!— ССЫЛКА НА ЭТАПЕ CMS: якорь «двух бесплатных уроках» ведет на https://www.palmeschool.com/services/russian-language-for-bilinguals/ —>

Главное

«Черный квадрат» впервые показали в декабре 1915 года на петроградской выставке «0,10», в красном углу, на месте иконы, и с того вечера картину не переставали обсуждать. Малевич вкладывал в нее нуль форм, точку, где заканчивается живопись подражания и начинается искусство чистого цвета. Насмешники сопровождали холст с первого вечера, напоминая, что шуточные одноцветные картинки французы выставляли еще в 1880-е. Художник, судя по надписи под красочным слоем, помнил об этом лучше всех. Разница вышла в масштабе. Из парижского анекдота не выросло ничего, из петроградского квадрата выросли школа, фарфор, архитектурные проекты и заметная часть современного дизайна. Авторских версий четыре, они разошлись по трем музеям, Третьяковской галерее, Русскому музею и Эрмитажу. Вопрос, шедевр перед нами или розыгрыш, задают уже второе столетие подряд. Более весомого комплимента картине не придумать.