Лебединое озеро и другие балеты Чайковского

Вечер 20 февраля 1877 года, Москва, Большой театр. Дают премьеру, балет «Лебединое озеро», музыку написал профессор консерватории Петр Чайковский, для которого это первый опыт в балетном жанре. Билеты раскуплены, слухи о небывалой музыке ходят по Москве не первый месяц, в ложах ждут события. Публика расходится разочарованной. Рецензенты бранят постановку за бедные декорации и слабый кордебалет, музыке достается за то, что она «слишком симфоническая», под такую, мол, неудобно танцевать. Спектакль какое-то время идет при полупустых залах и исчезает из афиши. Пройдет меньше двадцати лет, и та же партитура станет самым исполняемым балетом планеты, а белая пачка Одетты превратится в символ русского театра вообще. Как одна и та же музыка ухитрилась быть провалом и вершиной, интересно разобрать не спеша. Заодно вспомним, откуда взялся человек, сочинивший и «Лебединое озеро», и «Спящую красавицу», и «Щелкунчика», и почему без него не обходится ни один оперный театр мира.

Мальчик из Воткинска и музыка в голове

Никакой музыкальной династии за Чайковским не стояло. Отец, Илья Петрович, служил горным инженером и руководил заводом в Воткинске, городке на Урале, мать, Александра Андреевна, вела большой дом. Детей было шестеро, и младшие близнецы, Анатолий и Модест, стали потом самыми близкими ему людьми, Модест напишет либретто его поздних опер и первую подробную биографию брата. Музыка в семье жила на правах приятного развлечения. В гостиной стояла оркестрина, механический орган, игравший среди прочего фрагменты из Моцарта, и маленький Петр мог слушать ее часами. Гувернантка Фанни Дюрбах, француженка, оставившая самые подробные воспоминания о его детстве, по этим воспоминаниям звала воспитанника стеклянным ребенком. Повод у нее был. Мальчик плакал от музыки, которая продолжала звучать у него в голове по ночам, жаловался, что не может от нее избавиться, и вообще реагировал на мир с болезненной остротой.

Когда семья уезжала с Урала, восьмилетний Петр прощался с гувернанткой так тяжело, что Фанни сохранила его детские тетради и письма. Полвека спустя пожилая дама из французского Монбельяра показывала эти тетради приехавшему к ней в гости всемирно известному композитору, тот визит 1892 года описан в письмах композитора с редкой нежностью. Дальше все выглядело как обычная биография чиновничьего сына. В десять лет его отдали в петербургское Училище правоведения, закрытый пансион, готовивший юристов. Там он пережил самое тяжелое событие юности, в 1854 году от холеры умерла мать. Потерю он нес через всю жизнь, спустя четверть века признавался, что не может говорить о матери без слез, и биографы связывают с этой раной особый тон его медленной музыки. В училище тем временем сложился первый музыкальный круг, товарищи пели с ним в хоре, учитель пения отмечал редкий слух, только будущего в музыке юноше никто не рисовал, приличной профессией такие занятия не считались. Окончив училище, молодой Чайковский поступил на службу в Министерство юстиции и несколько лет исправно ходил в присутствие, разбирал бумаги и, по собственным поздним признаниям, тяготился каждым днем этой жизни. Музыкой он занимался урывками, для себя.

Перелом случился в 1862 году, когда в Петербурге открылась первая в России консерватория. Ее создатель, пианист Антон Рубинштейн, набирал первый курс, и двадцатидвухлетний юрист записался в студенты. Через год он оставил службу окончательно. Родня ахнула, по семье разошлась фраза одного из дядюшек про юриспруденцию, променянную на дудку, и только отец неожиданно поддержал выбор сына без единого упрека. Учился он с жадностью человека, наверстывающего упущенное. Рубинштейн гонял студентов немилосердно, задавал сочинять вариации десятками, и бывший чиновник просиживал за контрапунктом ночи. Выпускной кантатой на шиллеровскую оду «К радости» он заслужил большую серебряную медаль. Консерваторию Чайковский окончил с отличием, и почти сразу младший брат Антона, Николай Рубинштейн, позвал его в Москву, преподавать в только что созданной московской консерватории. Так вчерашний столоначальник стал профессором теории музыки, человеком с крошечным жалованьем, вечными долгами и растущей стопкой собственных партитур.

Московские годы дали ему среду, которой не хватало раньше. Николай Рубинштейн поселил нового профессора у себя, ввел в круг музыкантов и издателей, играл премьеры его сочинений. Здесь появились первые вещи, которые публика запомнила сразу, увертюра «Ромео и Джульетта», Первый фортепианный концерт, романсы, разошедшиеся по домашним альбомам. Жалованья не хватало, профессор подрабатывал переводами учебников и газетными рецензиями, ворчал на эту поденщину в письмах, зато привык формулировать мысли о музыке быстро и ясно. К середине 1870-х за плечами у него уже были симфонии, опера и Первый фортепианный концерт, а репутация серьезного композитора укрепилась настолько, что дирекция Большого театра решилась на необычный заказ.

Озеро, которое разглядели не сразу

Заказ звучал буднично: балет, гонорар восемьсот рублей. Для сравнения, годовое профессорское жалованье было немногим больше, так что к интересной работе прилагались и нужные деньги. Для театра той поры балетная музыка считалась ремесленным товаром, ее поставляли штатные специалисты, умевшие писать ровно под ноги танцовщикам, по такту на движение. Приглашение симфониста в этот цех выглядело причудой. Чайковский согласился быстро, деньги были нужны, а сам жанр его манил давно. Сюжет о заколдованной девушке-лебеде сложился из немецких сказочных мотивов, за несколько лет до заказа композитор сочинил домашний балетик «Озеро лебедей» для племянников в имении сестры в Каменке, и часть той музыки, по мнению исследователей, перекочевала в партитуру.

Работал он с удовольствием и написал музыку, которой балетная сцена еще не слышала. Позже он признавался в письмах, что взялся за жанр отчасти из давней нежности к балету, отчасти из желания доказать, что серьезному композитору здесь есть что делать. Доказательство вышло убедительным, только оценили его не сразу. Вместо набора вставных номеров получилась сквозная симфоническая ткань, где у героев есть темы, а у тем судьба. Слушателю не нужно разбираться в теории, чтобы это почувствовать, достаточно заметить, как тревожная мелодия из второй картины возвращается в финале уже другой, повзрослевшей и обреченной. Знаменитая лебединая мелодия гобоя появляется, разрастается и к финалу гремит всем оркестром как настоящая трагическая развязка. Оркестр заговорил здесь по-оперному, со сквозным развитием и настоящими кульминациями, вальсы выросли до симфонических картин, и позднейшие авторы, от Глазунова до Прокофьева, отсчитывали серьезную балетную музыку именно отсюда. Беда пришла со стороны воплощения. Либретто сочинили Владимир Бегичев и Василий Гельцер, и рецензентам оно тоже не понравилось. Балетмейстер Вацлав Рейзингер поставил спектакль тускло, оркестр справлялся с трудом, и публика 1877 года услышала великую партитуру в очень среднем исполнении. Дирекция интереса к неудачнику не проявляла, и композитор до конца жизни считал свой первый балет несчастливым.

Один эпизод той московской истории многое говорит о характере автора. Балерина Анна Собещанская, готовя свой ввод в спектакль, заказала вставной номер стороннему композитору, обычная практика тех лет. Чайковский, узнав об этом, вспылил и объявил, что в его балете звучит только его музыка, после чего сам написал для танцовщицы новую пьесу на уже готовый рисунок танца. Ремесленный жанр такого отношения к партитуре не знал, вставки композиторы терпели молча.

Тот же 1877 год перевернул его частную жизнь. Скоропалительный брак с бывшей ученицей обернулся катастрофой за считанные недели, композитор уехал за границу на грани срыва. Опорой в эти месяцы стала Надежда фон Мекк, богатая вдова и страстная поклонница его музыки, написавшая ему впервые в декабре 1876 года. С 1877 года она назначила композитору содержание, и эта поддержка вскоре позволила оставить преподавание и жить только сочинением.

После московских представлений партитура легла на полку, и при жизни автора до сцены она больше не добралась. Дорогу подсказал вечер памяти композитора в начале 1894 года, для которого Лев Иванов поставил вторую, лебединую картину. Успех этого фрагмента решил дело, театр заказал полную постановку.

Настоящая премьера случилась уже без него. Мариинский театр взялся за партитуру всерьез в сезоне 1894 года, а на сцену полный спектакль вышел в январе 1895-го. Работу поделили двое. Мариус Петипа взял на себя дворцовые акты, Льву Иванову достались озерные. Ивановские белые картины, где кордебалет дышит как одно существо, с тех пор разбирают в любой хореографической школе. С этой постановки начинается мировая жизнь балета. Одетта и ее коварный двойник Одиллия, принц Зигфрид, злой волшебник Ротбарт с тех пор прописаны на всех широтах, а слова «лебединый акт» понимает любой человек театра без перевода.

Спящая красавица и театр как роскошь

Второй заход в балет случился через тринадцать лет после первого и на совсем других условиях. К концу 1880-х Чайковский уже знаменит, живет на пенсию от императора и на гонорары, много дирижирует. Инициатором выступил Иван Всеволожский, директор императорских театров, который взялся поднять балет из развлечения до большого придворного стиля. Он сам придумал сюжет по сказке Шарля Перро, сам нарисовал эскизы костюмов и собрал команду мечты: музыка Чайковского, хореография Мариуса Петипа.

Сюжет выстроили по Перро. Принцесса Аврора засыпает на сто лет от укола веретеном, фея Сирени ведет принца Дезире сквозь время, а на свадьбу в финале являются герои других сказок, от Кота в сапогах до Красной Шапочки. Работа шла в редком для театра согласии. Петипа расписал композитору подробный план, вплоть до количества тактов и характера каждого номера, и Чайковский, вместо того чтобы оскорбиться диктатом, принял правила игры с азартом. Итогом стал спектакль-праздник, три часа музыки, двор французского короля на сцене, феи, охоты, свадебный дивертисмент со сказочными персонажами. Всеволожский сознательно строил оммаж эпохе Людовика, и лучи этого версальского солнца заметны в партитуре, в стилизованных старинных танцах и церемонных маршах. Постановочная машинерия работала на пределе тогдашних возможностей. В сцене путешествия принца декорация плыла вдоль рампы движущейся панорамой, и зрителю казалось, что лодка в самом деле скользит по реке. Феи пролога носили имена будто из ювелирного каталога, а костюмы по эскизам Всеволожского шили из по-настоящему дорогих тканей. Премьера прошла в Мариинском театре в январе 1890 года и публику ошеломила размахом, на постановку ушла сумма, о которой газеты писали с придыханием. Со временем «Спящую красавицу» стали называть энциклопедией классического танца, по ней до сих пор проверяют школу любой труппы. Вариацию феи Сирени или адажио Авроры с четырьмя кавалерами балерины учат так же обязательно, как пианисты этюды Шопена.

Для самого композитора «Спящая» значила много. Первый балетный опыт числился за ним как поражение, и теперь стало ясно, что жанр покорился окончательно. Всеволожский, довольный результатом, немедленно заказал следующий спектакль.

Щелкунчик и долгая дорога к славе

Новый заказ был двойным, одноактная опера и балет в один вечер. Для балета выбрали сказку Гофмана про Щелкунчика и мышиного короля во французском пересказе Дюма, историю о девочке Мари, которую русские редакции чаще зовут Машей, ее странном рождественском подарке и путешествии в страну сластей. Чайковского сюжет поначалу раздражал, он жаловался в письмах, что кондитерское царство не вдохновляет, работа шла тяжело, с перерывом на большие гастроли. Хореографию должен был делать Петипа, но мастер тяжело заболел, и спектакль доводил его помощник Лев Иванов, тот самый, которому позже достанутся лебединые акты.

Премьера в декабре 1892 года в Мариинском театре прошла со средним успехом. Оперу «Иоланта», шедшую в тот же вечер, хвалили больше. Балету досталось за либретто, за детей на сцене, за то, что главные танцы начинаются только во втором акте. Музыку при этом выделяли сразу, сюита из «Щелкунчика» зазвучала в концертах еще до театральной премьеры и быстро стала любимицей публики. У Иванова при этом получились сцены, которые труппы бережно переносят из редакции в редакцию по сей день. Вальс снежных хлопьев в конце первого акта, где белый кордебалет кружится под метель и детский хор за сценой, называют предвестием его будущих лебединых картин. А крестный Дроссельмейер с механическими игрушками подарил театру один из самых загадочных характеров, каждый постановщик заново решает, добрый он волшебник или тревожный гость из детского сна. Дальше произошла редкая вещь: спектакль пережил собственный неуспех. Век спустя «Щелкунчик» превратился в главный семейный балет мира и в обязательную часть декабря, от Москвы до Токио. Для многих театров декабрьские сборы этого спектакля кормят репертуар весь остальной год, ни один балет не переворачивал свою судьбу так решительно. В Соединенных Штатах и вовсе сложилась отдельная традиция, для миллионов американских семей поход на «The Nutcracker» значит примерно то же, что для российских новогодняя елка.

Есть в этой истории и деталь, которую приятно рассказывать детям. Для «Щелкунчика» композитор привез из Парижа челесту, клавишный инструмент с хрустальным колокольчиковым звуком. Годом раньше она прозвучала в его симфонической балладе «Воевода», а вот в балетном театре ее услышали впервые именно в танце феи Драже, и тембр этот публику 1892 года озадачил.

Последняя осень композитора

Начало 1890-х выглядело как заслуженный триумф. Чайковский дирижировал по всей Европе, стоял за пультом на концерте открытия Карнеги-холла в Нью-Йорке, а дома его встречали как первого композитора страны. Летом 1893 года его позвали в Англию за мантией почетного доктора. Степень вручали в Кембридже сразу нескольким музыкантам, рядом с ним в тот день чествовали Сен-Санса, и русские газеты писали о церемонии тоном, приберегаемым обычно для государственных новостей.

Тем же летом была дописана Шестая симфония. Лучшей из всего сочиненного композитор считал именно ее, о чем прямо писал родным, и за пульт на петербургской премьере 16 октября встал сам. Публика приняла симфонию вежливо и растерянно, слишком непривычно та заканчивалась, медленным угасанием вместо победного финала. Название «Патетическая» на следующее утро предложил брат Модест. Через девять дней композитора не стало. По официальной версии причиной была холера, та же болезнь, что унесла его мать, заражение связывали со стаканом сырой воды. Вокруг этой смерти с тех пор спорят, версии множились десятилетиями, и точку в споре не поставил никто. Хоронил Чайковского весь Петербург. Отпевание в Казанском соборе собрало столько желающих, что на панихиду пришлось выдавать входные билеты, за гробом шли тысячи людей, расходы взял на себя император.

Дальше началось то, что и называется наследием. Петипа и Иванов вернули на сцену «Лебединое озеро», и с рубежа веков три балета пошли по миру. На запад их вывезли дягилевская антреприза и танцовщики, разъехавшиеся по миру после революции. Прививку на американскую почву сделал Джордж Баланчин, выпускник петербургской школы. Поставленный им в Нью-Йорке «Щелкунчик» 1954 года разошелся по стране тысячами подражаний, от университетских трупп до школьных залов. Из русских композиторов имя Tchaikovsky попадает на афиши чаще любого другого. Строчка «Swan Lake» продает залы на всех континентах, а декабрьских представлений «Щелкунчика» в мире набирается столько, что соперников этому спектаклю нет ни в одном жанре. Внутри профессии след не менее заметный. Стравинскому, при всей его репутации разрушителя старого балета, эта музыка была дорога, и для дягилевской лондонской «Спящей красавицы» 1921 года он инструментовал несколько номеров, которых не было в изданной партитуре. Другая линия ведет в Москву. Балетная слава Большого выросла на спектаклях Юрия Григоровича, а среди них и собственные версии «Лебединого озера» и «Щелкунчика», идущие на этой сцене десятилетиями. А дальше музыка ушла из театра совсем: в кино, в мультфильмы, в программы фигуристов, и мелодию из «Щелкунчика» человек чаще всего опознает, никогда не бывав на балете.

Для семей, живущих между двумя языками, это удобный культурный мост. Спросите ребенка после спектакля, чем Одетта отличается от Одиллии, и получите готовое рассуждение о добре, притворстве и о том, почему обе партии по традиции танцует одна балерина. Ребенок, выросший в Америке, скорее всего впервые услышит эту музыку в местном театре и по-английски, и разговор о том, что nutcracker по-русски щелкает орехи, а swan lake начинается со слова «лебедь», получается сам собой.

Театр начинается с разговора

Балет хорош тем, что говорить о нем можно раньше, чем читать про него. Родителям здесь достается роль первого экскурсовода, и роль эта проще, чем кажется. Дошкольнику хватает сюжета про заколдованную птицу и деревянного солдатика, подростку уже интересно, почему белый акт считается вершиной хореографии и как оркестр рассказывает историю без слов. По дороге сами собой всплывают слова, которых нет в бытовой речи, партитура, кордебалет, дивертисмент, премьера. У нас в школе такие темы идут в дело постоянно, на занятиях дети пересказывают спектакли, сравнивают героев, спорят о концовках, и русский язык подрастает вместе с культурным багажом. В Palme School принимаем детей от четырех до семнадцати лет, программа собирается под ребенка, от самых первых слов до серьезных разговоров об искусстве. Попробовать можно на двух бесплатных уроках. Первый проходит с методистом, который пообщается с семьей, оценит уровень и предложит группу по силам, второй в мини-группе с преподавателем, на настоящем занятии. После него ребенок сам скажет, хочется ли продолжать.

Главное

В балет Чайковский попал человеком со стороны, из большой симфонической музыки, и жанр после него стал другим. Первый опыт вышел неудачным. Московское «Лебединое озеро» 1877 года публика не приняла, свою настоящую форму спектакль нашел через восемнадцать лет у Петипа с Ивановым и с тех пор держится в мире первым номером. «Спящая красавица» 1890 года подняла балет до придворной роскоши и стала мерилом школы для любой труппы. «Щелкунчик» 1892-го, встреченный прохладно, дорос до главного семейного спектакля планеты. Самого композитора не стало в 1893-м, на вершине признания, через девять дней после того, как он продирижировал Шестой симфонией, и вокруг этой смерти спорят до сих пор. Его балеты идут везде, где есть театр, и очень часто с них начинается детское знакомство с классической музыкой, независимо от того, на каком языке напечатана программка.