Русские народные промыслы от хохломы и гжели до жостова и палеха

Конец 1924 года, губернское управление. Александр Зубков, секретарь новой артели, привозит на утверждение ее устав.

Чиновники смотрят с подозрением. Заявители из Палеха, села потомственных иконописцев, и чиновникам понятно, чем те займутся на самом деле: будут писать те же иконы, прикрывшись артелью.

Зубков достает привезенные с собой изделия из папье-маше. Черные лаковые шкатулки, а на них тонкой золотой линией кони, всадники, деревья, все как на иконе, только сюжеты светские.

Так регистрировали то, что сегодня знает весь мир под словом «палех».

Промысел, родившийся из катастрофы

История эта вполне обычная. Народные промыслы редко тянутся из глубокой древности непрерывной ниточкой. Гораздо чаще они умирали, перерождались и собирались заново, причем совсем недавно.

С палехом вышло резче всего. После революции спрос на иконы исчез, а само ремесло стало небезопасным, и целое село мастеров осталось без дела, которым кормилось поколениями. Первым эту дорогу нащупал Иван Голиков, работавший в Москве в мастерской Александра Глазунова: там расписывали заготовки из папье-маше, которые брали в Федоскине, и оказалось, что иконописную технику можно перенести на них. Дальше подтянулись остальные, а помогал становлению искусствовед Анатолий Бакушинский.

В декабре 1924 года семеро художников объединились в «Артель древней живописи». Регистрировали ее, когда палехские шкатулки уже взяли диплом на московской выставке 1923 года и успели показаться в Венеции. В 1925 году работы поехали в Париж, и там они произвели фурор.

Гжель, которую собрали заново в сороковые

С гжелью получилось еще неожиданнее.

Керамику в этих подмосковных деревнях делали давно, и в девятнадцатом веке местная посуда была разноцветной. Потом пришли большие фарфоровые заводы, мелкие мастерские позакрывались, и к концу века промысел почти угас.

Синюю роспись кобальтом по белому здесь знали и в девятнадцатом веке, на полуфаянсе. Но привычный нам облик гжельского фарфора сложился только в сороковые годы, когда искусствовед Александр Салтыков и художница Наталия Бессарабова взяли за образец тот самый старый полуфаянс, разобрали приемы кистевого письма и составили то, что называют азбукой гжельских мазков. Бессарабова заново обучила мастериц забытой технике.

То есть древняя тут керамика, а привычный облик гжельского фарфора моложе Второй мировой войны. Оксид кобальта, которым ведут роспись, сам по себе черный, синим он делается только в печи.

Хохлома и золото без золота

Тут корни глубже, но начало тоже связано с иконой.

По одной из версий, становление промысла связано со старообрядцами, уходившими после церковных реформ семнадцатого века в заволжские леса. При этом сама техника имитации золочения была известна нижегородским мастерам и раньше. Готовые изделия продавали в торговом селе Хохлома Нижегородской губернии, и по названию села промысел получил имя, а главным центром производства стал город Семенов.

Секрет хохломы в том, что золота в ней нет. Изделие грунтуют, натирают металлическим порошком, покрывают лаком и ставят в печь, где лак желтеет и серебристый цвет становится золотым.

Узор при этом закольцован. Как ни поворачивай чашу, не найдешь у росписи ни начала, ни конца.

Жостово и поднос к самовару

Жостовский промысел начинался как чужая идея, переложенная на другой материал.

Отсчет промысел ведет с 1825 года, а связан он с династией Вишняковых, крепостных крестьян графа Шереметева. Начинали в этих местах с лаковых вещей из папье-маше, как в соседнем Федоскине.

Потом в дело пошла жесть. Расписные металлические подносы к тому времени уже полвека делали на Урале, и подмосковные мастера соединили уральскую форму с федоскинским лаком. Осип Вишняков, сын Филиппа, со временем завел собственное производство и сам возил товар в московские торговые ряды.

Расчет оказался верным. Чай в России пили повсюду, самовар стоял едва ли не в каждом доме, а поднос к нему полагался, так что спрос рос сам собой.

Роспись кладут в несколько слоев масляной краской, отчего букет выглядит объемным и будто светится изнутри. Ранние жостовские подносы теперь хранятся в музейных собраниях, включая Эрмитаж и Русский музей.

Финифть, вышедшая за пределы церкви

Ростовская финифть начинала с церковного заказа и вышла за его пределы, только медленнее прочих.

Финифтью называют живопись по эмали: на металлическую пластинку наносят эмаль, расписывают и обжигают. В Ростове Великом с восемнадцатого века этим жили целые семьи, и писали там образки для икон и церковной утвари, то есть промысел был привязан к церкви так же плотно, как палехский.

Техника осталась прежней, те же пластинки и тот же обжиг, только рядом с образками появились броши, шкатулки и портреты. Разобрать финифть отдельно мы обещали еще в материале про Золотое кольцо, где она упоминается вскользь.

Федоскино, с которого все началось

Федоскино стало первым из перечисленных здесь центров лаковой миниатюры. Начиналось оно и вовсе не с искусства: в 1795 году купец Коробов завел в подмосковном Данилкове фабрику лакированных армейских козырьков и табакерок из папье-маше, а шкатулки пришли позже. Пишут там маслом по папье-маше, подкладывая под краску сусальное золото или перламутр, отчего краска работает как витражное стекло.

Федоскинские заготовки и легли под кисть палешан. Промысел, начатый ради армейских козырьков, дал палешанам материал для нового ремесла, которое родилось из беды.

Все то же самое, но одним взглядом: где что делают, с какого времени и как устроено.

Чем отличаются хохлома, гжель, жостово, палех и федоскино

Путают обычно эти пять, а различаются они проще, чем кажется.

Хохлома живет на дереве: посуда, узор растительный, с ягодами и завитками, цвета золотой, красный и черный. Гжель живет на фарфоре и фаянсе: белый фон, синий кобальт, в росписи часто узнается роза. У жостова материал металлический, а главный предмет поднос, с объемным букетом на черном или цветном фоне. Палех и федоскино дают лаковые шкатулки на черном фоне, но у палеха тонкий золотой рисунок и вытянутые фигуры, идущие от иконы, а федоскино написано маслом, плотнее и реалистичнее.

Материал не обманет: дерево, фарфор, металл и папье-маше не перепутаешь даже на фотографии. В англоязычных подписях к музейным предметам так и стоит без перевода: khokhloma и gzhel.

Что с этим делать родителю

В музейных каталогах за границей эти вещи проходят как russian folk art, а на ярлыках сувенирных лавок как russian crafts. Ребенок обычно так их и видит: красивое, старинное, не имеющее к нему отношения.

Разговор оживает, когда появляются люди. Село иконописцев, оставшееся без работы. Искусствовед, который помог заново собрать забытую манеру письма. Крестьянский сын, возивший подносы в московские ряды. За этим уже не орнамент, за этим истории о том, как люди выкручивались.

Дальше стоит перейти от рассказа к делу, и хватает десяти минут. Откройте несколько фотографий без подписей и попросите разложить их по промыслам. Потом задайте главный вопрос: почему ты так решил. Ответ «это гжель» показывает только память, а ответ «это гжель, потому что фарфор белый, а роспись синяя» показывает, что ребенок увидел признак и сумел его назвать.

Дальше можно усложнять. Найти лишнее среди четырех картинок, три из которых одного промысла. Придумать свою чашку в духе хохломы и объяснить выбор цветов. Малышам хватит цвета, формы и материала, школьникам постарше интересно, почему мастерам пришлось менять работу, а подростку можно задать тот самый вопрос про традицию, которая создана заново и все равно остается традицией. На этом разбросе, от четырех лет до семнадцати, одна тема и держится.

Отсюда же выходит вопрос поинтереснее, чем кажется: как промысел ухитряется быть старым и новым одновременно. Гжельская керамика существует столетиями, а привычный бело-синий облик оформился у нее только в двадцатом веке. Палехская миниатюра родилась в двадцатом веке, но язык, которым она написана, старше на столетия.

Народный промысел это сложившаяся в определенном месте художественная традиция со своими материалами, техникой и мотивами, которую продолжают мастера следующих поколений. Традиция при этом умеет меняться и от этого не перестает быть традицией. Для подростка это уже повод говорить не только о промыслах, но и о том, что вообще делает традицию традицией.

Проверить себя можно прямо здесь. Фотографий тут нет, только слова, так что это разминка перед разговором по картинкам, а не замена ему.

Что из этого забирают на занятия

Ребенок, который однажды разобрался, чем гжель отличается от хохломы, дальше узнает их сам, без подсказки, в витрине и в чужом доме. Задача тут не выучить список, а научиться узнавать промысел по признакам. Похожая история вышла с балалайкой, которую тоже принимают за одно, а она оказывается другим.

Отсюда же берется язык, которого в бытовой речи не бывает. Обжиг, эмаль, орнамент, изделие, мастерская. А следом конструкции, на которых держится связный ответ: в отличие от, характерно для, я узнал по. Так культурная тема перестает лежать рядом с языком и начинает на него работать, чем мы в Palme School и пользуемся.

Понять, подойдет ли это вашему ребенку, можно на двух бесплатных уроках. Первый проходит с методистом, который знакомится с ребенком, определяет уровень и рассказывает о программе. Второй проходит уже как настоящий урок в группе, с преподавателем и другими детьми.